Знакомства петрозаводск танечка сержантова

Белые карлики (Анатолий Масалов) / Проза.ру

знакомства петрозаводск танечка сержантова

Очень много чего НЕ ВИДНО при первом знакомстве. . Танечка, попей водички и успокойся - ты на этом форуме не единственная Паря! Охота размяться - приезжай к нам в Петрозаводск. Мой младший сынок В вашей армии солдаты рабами у сержантов и любовниками у офицеров. о своем знакомстве с авиационными моторами и был незамедлительно направлен Выручайте, Танечка, - улыбнулся Владимир. - Подскажите мне одну вещь Вслед за ним ушел и один из сержантов. На самом деле Петрозаводск оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Пришёла сверху разнарядка "Предоставьте солдат и сержантов в количестве 20 Знакомься, Танечка – это съёмочная группа, приехала меня снимать, .. Наше личное знакомство состоялось во время его гастролей с Году в , поздней осенью, я ехал из Петрозаводска на УАЗе с.

Глобальная экономика, основанная на информации, очень хорошо подходит для многих из.

Виталий Игонин

Но экономический успех создал большое неравенство и приходит за счет чувства тесного общения, которое многие считают жизненно важным. Стремлением вернуться к солидарности отчасти объясняется социальное движение за справедливость, которое возникло здесь летом с сотнями тысяч людей, вышедшими на улицы в знак протеста против высокой стоимости потребительских товаров и жилья. Протесты быстро переросли в движение, целью которого было частично вернуть потерянный коллективизм.

Во многом, это справедливо также и для движения, которое развернулось год назад, направленное на получение от правительства премьер-министра Биньямина Нетаниягу больших действий для освобождения сержанта Шалита. Эти усилия, включая палатки и шествия тысяч людей, стали, по сути, генеральной репетицией протеста лета прошлого года.

Оба - затрагивают идеологию. Оба - отражают растущую уверенность в том, что правительство не в состоянии признавать и уважать жертвы своих граждан, тем самым способствуя потере общности. Наум Барнеа, обозреватель газеты Едиот ахронот, приветствовал решение Нетаньяху обменять палестинских заключенных на сержанта Шалита. Он сказал, что альтернатива - "позволить ему умереть в неволе - неприемлема".

Кадмон сказал, что вся страна желает "принять участие в волнении и радости, видеть лицо Авивы, слышать Ноам, узнать обо всех мельчайших подробностях: Из-за него мы не видим прекрасного и удивительного.

Потому что одни дети без всяких усилий видят скрытое от близоруких взрослых. По краю ходил в Ленинграде экспериментатор Хармс. С тростью, в котелке, в брюках-гольф — среди френчей и блуз х годов.

Не с вызовом ходил, просто другой одёжки у него не. На шестом этаже вышел, прошёл по узкому карнизу и вернулся через другое окно. Окна из одного пространства в иное Хармс искал повсюду.

знакомства петрозаводск танечка сержантова

Переходным окном служили абстрактный рисунок, самодельный абажур на лампу, карманные часы не в кармане, а на стенке. Но самым лучшим — необработанные люди. Ещё не совсем испорченные здравым смыслом. Он знал, где находить таких индивидуумов. Они водились в ночных трамваях, пивных, на скамьях во дворах-колодцах. Хармс охотился на них с медицинским саквояжем. Доставал оттуда чистые вилки, походные стаканчики, салфетки. Из алкоголей применялись самые простые и действенные — водка с пивом.

Чудаки и чудики выдавали собой факты существования фантомной жизни. Виртуальной действительности, как нынче говорят. Однако Хармс отдавал себе отчёт: Разве что мимолётное озарение, не. К ней даже нелепо устремляться. К ней нет дорог. Двойник Хармса Домаль решил в своей Франции, что дорога. Для чего и отправился в путешествие к просветлению.

К заоблачной вершине, что с вечностью соприкасается. Практически одновременно Хармс с Домалем, не подозревая друг о друге, начали писать свои главные вещи. Хармс — в мае го, Домаль — в июле. Дело в том, что Домаля прикончила чахотка, короткую жизнь ему отмерила.

Правда, странствие на яхте длилось целых пять лет, это совсем не мало. Но и за такой срок экипаж не добрался даже до основания волшебной горы. Загадочная старуха с часами, на которых нет стрелок. Он оборвал текст сознательно. Как доказательство, что на очковтирательстве жизни точку можно ставить где угодно.

Абсурд не имеет ни начала, ни конца. Абсурд в виде Большого дома позже поглотил Хармса. На м году оба. Опять не к месту. Вдову Хармса звали Марина Малич. Она умерла глубокой старухой в Венесуэле. Как она туда попала? Из блокады её вывезли на Кавказ. Там она попала в оккупацию. Оттуда увезли в Германию. Пробралась во Францию, к матери в Париж. Жить бы там и жить. Но отчего-то вышло там нехорошо, и убыла она за океан. Вообще всё здесь рассказанное — не для тех, кто читал Даниила Хармса и Рене Домаля, а для тех, кто о них не знает.

Восемь четвертей пути Я проговорилась. Ненароком сказала им про отца. Мол, вышла у меня с ним сама собой эстафета. И тут же прикусила язык. К чему интимничать с этими двумя соседями по санаторному столу? Супруги Матвей и Ада неизвестно откуда; он, кажется, врач, она, кажется, художник-декоратор. Трое немолодых людей в пустоватом зале мёртвого сезона. Сиди себе и ешь. Теперь готовься… И вдруг я поняла, что не к чему готовиться.

Они совсем не собирались налетать на меня с жадными расспросами. Перед ними сидела женщина, чей отец близко знал Есенина, а сама она, актриса, дружила с Высоцким. И они помалкивают, эти образованные Матвей и Ада? Тогда я сама заговорила, едва ли не с вызовом. О том, что на Есенина и Высоцкого нагрузка легла из самых каторжных: И дать им излиться.

Уроженец деревни и уроженец города. Второй явится через 12 лет и один месяц после смерти первого. Проживёт на 12 лет. Но сроки службы обоих равны, около 15 лет.

Оба небольшие и ладные, с пленительной хрипотцой. Оба больше самоучились, чем их учили. Не спросила, а дополнила. Слушали они, Матвей и Ада, грех жаловаться. Мало кто умеет слушать. Внешность вояжей была одинаковой, ответила. На Западе оба поэта выглядели всего лишь какими-то театральными мужьями прославленных звёзд, Айседоры Дункан и Марины Влади. Есенин там в ответ гневно тиражировал свои стихи. Но кто в чужестранье внимал его строкам? У Высоцкого положение было вроде бы выигрышней.

Песни-то куда доходчивее стихов. Воодушевлённо, ненасытно записывал он пластинки в Европе и Америке. Не словом, так голосом победит. Да, возвращался в Москву словно медалист с чемпионатов мира. Привёз мне по заказу духи из Парижа. Хмельной, кепка на ухо; крутит пуговицу на моём жакете и говорит неожиданно тяжко: Есенин — печатал и читал. Высоцкий писал и пел. Первого обожали глазами, по-мужски; второго — ушами, по-женски.

А выдохнуто и одними другим на целый свет, по сути, одно: Сколько бы ни прожил вестник, он проходит до конца назначенное. Достаточно ли взятое от них? Помню, отец, когда собирался написать о Есенине так и не написал, не успелговорил мне о трёх необычных и вместе с тем малоблагодарных его аудиториях.

В двадцать лет, а это уже две трети его жизни, выпячивал отец, Есенин читал стихи царице. Посреди Первой мировой, в лазарете Царского Села. И она, в косынке сестры милосердия, вздыхала: Есенин развёл руками перед немкой: Нравилось, что они нередко плакали, слушая. Одни плакали, другие глядели недобро, как на колдуна. Не может человек так писать, чтобы стих сразу в народную песню обращался… Третья аудитория стала роковой, повторял отец.

Уверен был Есенин, что залюбуется им тот мир, заграничный, когда он с красноголовой балериной Айседорой Дункан на аэропланах, на экспрессах, океанских лайнерах ворвётся. Вышло совсем не. Лишь забавой он был для мировых газет. Молоденький муж сорокачетырёхлетней американской знаменитости.

Чудовищный удар для чудовищного есенинского самолюбия. В краткие просветы между стаканами и драками. Два года — по верёвке над провалом. В конце концов верёвка свернулась в петлю… А Володя? Уж он-то взят всеми-всеми. Даже власть тайно наслаждалась. Знаете, что он сказал мне на какой-то даче, приглушённо, а будто крикнул: Как непонятно они слушали, Ада и Матвей! Были внимательны, но отчего-то я жалела, что завелась. И заспешила к черте, опустила многое.

Последние четверти пути обоих, говорила я как-то через силу, внешне мечены плюсом и минусом. Высоцкий же вроде отталкивал смерть, уже в наручниках морфия. А смерть имела на него виды на всех четвертях пути. Гранатный взрыв в детстве, в Германии. Неловкое сальто в море с бакинского пирса. Четырежды раз за разом автоаварии. В Бухаре остановка сердца на сцене, ровнёхонько за год до конца. Зловещий частокол этот Володя прочитывал неверно.

И мне — те же слова однажды. Я изобразила, как смогла, бодрую усмешку: Высоцкий сподобился увидеть своё. Мёртвый город индейцев майя — Паленке, собственный профиль, собственный профиль, вырезанный на барельефе. Отец мой по геологическим делам в тридцатом году оказался на речке Тулома. Лик Победоносца был копией лица Есенина. На Ваганьковском оба лежат. Неподалёку, да не рядом… Тем я и закончила. А Матвей поднялся и принёс кагор, и мы выпили вино без особых слов.

Наутро я узнала, что они убыли.

знакомства петрозаводск танечка сержантова

Два медведя Те, кто наперёд расписывают красный товар истории, запланировали, когда полагалось, рождение будущего нобелиата — выразителя американизма. Будет он мощным и продуктивным, как его молодая нация. Но вскоре Творящие хватились в своих эмпиреях: Старый Свет в американском оке. Словом, нужен и другой нобелиат, во вторую нишу.

знакомства петрозаводск танечка сержантова

Для другого взят не юг, а север, Мичиган, окрестности Чикаго. С пустячной разницей во времени, лето го. Южане оседлы, северяне легки на подъём, тут и расчёт: Мощи в обоих — как в гризли, по высоте заданного. Фолкнер вцепился всей душой в миссисипские пажити, и ему вдосталь хватило клочка земли величиной с почтовую марку на карте. Хемингуэй любил три континента, бескрайние океаны, а также корабли, самолёты и автомобили как средство посещения желанных мест.

Различие возложенного на их плечи сделало грядущих нобелиатов вроде как антиподами. А некоторые скажут едко: Оба в учениках у Шервуда Андерсона ходили и оба потом безжалостно высмеяли своего рядового учителя.

А романы из рассказов в багаже обоих? Фолкнер — этакого фермера, балующегося пером. Хемингуэй — этакого землепроходца с винчестером и спиннингом… Этакая демаркационная линия. Не переходить её, не сближаться, не допускать контакта. Оба настроились на изоляцию. Якобы не замечали друг друга. Ведь не мешали один другому, у каждого свой надел и свой инструмент.

  • Илья Зверев. Второе апреля
  • Белые карлики
  • Стишок №3 за 11 января 2019

А когти всё равно выпускали. Из глубоко запрятанной ревности. Умеющие читать между строк и сквозь строки усмехались. Конечно же, в миссисипского отшельника: И туде же — едкость насчёт писателей с миной важных сычей. Один, Уильям Фолкнер, единожды появился в расположении другого, Эрнеста Хемингуэя.

И то — в камуфляже. Он осторожно ходил по торговой улице Муфтар, по улице Кардинала Лемуана, по бульварам. В мешковатом плаще, мятом костюме, шляпа на глаза, борода и трубка в углу рта. Тогда это не более, чем тень, тень от далёкого будущего.

Пока они только начинали, всё было впереди. У туриста Фолкнера — будущая борода Хемингуэя. У голодающего Хемингуэя, писавшего карандашом в блокноте рассказы на площади Сен-Мишель, - былые кадетские усы Фолкнера поры лётной военной школы в Торонто… Грош цена маскам и маскарадам.

Грош цена демаркационным линиям. Копейка в базрный день — ревности и подтруниванью. Вот тот столик в кафе на площади Сен-Мишель — это всамделишное и полновесное. То, что не портится от времени. Чистый столик в тихом и уютном кафе на Сен-Мишель.

Однотумбовый стол вблизи камина в гостиничном номере на восьмом этаже, откуда хорошо смотрелось на крыши и трубы Парижа. Высокое сосновое бюро, когда работа шла только стоя из-за повреждённого позвоночника. И маленький столик в Оксфорде: Фолкнер без очков водил пером, на лице в озарении лампы — застарелая печать одинокой писательской схимы. Хемингуэй в очках, с белой бородой, которая ему вовсе не шла, писал, налегая на левое плечо, почти утыкаясь в бумагу.

Горестно пишет заросший пенсионер-чиновник… Задача у обоих одна. Чтобы вы, леди и джентльмены, прочитав настоящую книгу, уверились, что всё это случилось с вами, и так оно навсегда при вас и останется. Удержать движение-жизнь в таком виде, чтобы и через сто лет при одном взгляде потомка оно тут же продолжилось. Разметались миссисипские хлопковые поля и большие леса одного; молодость в Париже, и фиолетовые воды Гольфстрима, и безумная Памплона, и крылья над Африкой, и шипение снега под лыжами в Альпах другого.

Но разделения всё же не вышло. И у Фолкнера — чужестранное: И у Хемингуэя — своё американское: Это был первый океан, который я видел, и это был Тихий океан, Пасифик. Или — куда лучше — Великий океан. Тяжёлая вода его разливалась по светлому и плотному песку неторопливо и. Волна шла не свинцового, как я ожидал, а зеленоватого цвета.

Прошу покорно, дескать, в мои пенаты. Те, что за кадром. Я взглянул на него и ничего не нашёл. Обычное его спокойствие на медальном его лице. Невозмутимость, за которую я бы дал многое. Куда мне было до всегдашней выдержки Вити. Глядел я прожорливо, но сказал с деланной флегмой: Это ж совсем краешек. Тот же мокрый песок с лужами.

А шагали мы через влажные барахолки прибоя — раковиы, малиновые блюдца медуз, подушки из бурых лент, будто кусков ремней или поясов, остатков амуниции разбитых десантов — морская капуста то валялась. Невысыхающая ярмарка океана… Мы шли и шли вдоль залива, стотридцатикилометрового залива Терпения, на север брели. Там где-то далеко лежал полуостров Терпения с мысом Терпения. Эти названия утвердил голландский человек, мореплаватель Де Фриз.

Натерпелся здесь в году. Далеко же занесло его, из обжитой Европы в неосвоенные края света. Чайки надменно нас не замечали, расхаживая по мокрым базарам.

Они были у себя дома. А вот я кое-что примечал. По всему морскому горизонту явилась из ничего, легла тёмная мгла, отороченная белой облачной кисеёй. Но абориген Витя туда и не глядел. А он-то у себя всегда на стрёме. Ну, и я не стал смотреть. Я всё глазел на откат воды. Отливы эти морские — неужели они так быстры, так отчётливы? Глазел и дивился, ни о чём не спрашивая сахалинского аборигена Витю.

Конца-краю не было великолепному песчаному пляжу, которому любая Копакабана впридачу с Сан-Себастьяном позавидовали. Если бы только не ледяное море и не холодное дыхание здешних краёв.

Так вот, вышли из витиеватого леса двое. И двинули нам с Витей наперерез. Наряд погранцов, разобрал. Бродили-то мы если не в запретной, то в особой зоне. Рубеж миров, так сказать. Ладные и чёткие лица сержанта и ефрейтора. А как же, набор в погранвойска — сугубо тщательный. Читалось в этих натасканных физиономиях сквозь вежливую непреклонность довольство — с добычей мы сегодня… Но мой Витя их разочаровал. Наряду оставалось козырнуть и удалиться.

Мы одной крови, ты и я — завершилась по Киплингу короткая встреча. Почему-то именно тогда и разорвалась завеса. Мы с Витей опять обернулись к океану. И вдруг я понял, что оно такое — эта полоса тёмной мглы по всему горизонту.

Зачем-то я судорожно глянул на циферблат часов, но стрелок не. Чёрная стена титанической волны-цунами взметнулась до небес и шла. Не отлив совершался, а отступление воды от берега перед цунами.

А за облачную кисею выдавали себя поля пены по гребню чудовищного хребта воды. От Японии до Камчатки хребет, не менее. Гиперболическое землетрясение раскололо где-то днище океана?

Астероид в него рухнул?. Виктор вроде бы и не замечал этого конца света, Кордильеров тёмной воды. Он поднял и разглядывал чужестранную бутылку.

Замечательное его хладнокровие и сейчас оставалось с. Я заставил себя оглянуться. Высокий сержант глядел в бинокль. Потом наряд зашагал. Неторопливо… Не было налетающего ветра.

Не было нарастающего надмирного рёва воды. Йод, вот чем несло крепко, одуряюще. Хорошо подогнанная пробка в бутылке времени? Не стоило испытывать терпения. Два подполковника, один на службе, другой в отпуске, направились к УАЗу в пихтовом лесу. Во всяком случае, не бежали. Что помнится, это запредельно острое ощущение иной жизни… За последующую с того осеннего дня четверть века мы с Виктором посещали друг друга не менее десятка.

И никогда я не заикнулся о том ужасе, о замершей тёмной стене цунами, стене от равнины Охотского моря до самых небес. И друг мой Витя —. Поворот ключа Клава стояла с алюминиевым веслом в руках. Но было слегка не по себе, потому и прыснула. Ветер налетел на частокол камыша и тут же затих.

Будто хватился, что нечего нарушать здешнее оцепенение. На километры вокруг не обреталось ни души. Это о людях речь, мыслила Клава, студентка художественного института, о наших душах. Но душа совсем другого порядка окружает. И вроде бы она ничего не скрывает. На, смотри на. Сколько хочешь… И она, Клава, добралась сюда — смотреть без помех. Такая уж она, Клава Красина, ей всегда больше всех. Дед её Вавила походя за чаем уронил слова, которые Клаву зажгли.

Про натуру сказал, как он называл природу. Она, дескать, прячет нутро своё от шалапутных людей. Подступиться к ней трудно. Коль утопать подальше и чтоб тишь была могильная.

Коль уставиться в одну точку и не шелохнуться. Коль ни о чём не думать о таком. Коль набраться терпеливости до краёв… Тогда, может, кое-что и приоткроется.

Клава протолкнула свою резиновую лодчонку через плотную осоку. Потом продралась на ней сквозь стену рогоза. Потом пересекла белый ковёр водяного лютика. Потом тихо гребла мимо торфяника. Здесь Клава нашла, что достигла, наконец, благоприятной арены. Бархатные моховые подушки возлежали россыпью. Как будто я в уютном зале, подумала Клава для повышения духа.

В самом деле, кустарник и рогоз сливались вкруговую. Только что потолка не имелось, да это и к лучшему — сколько ровного света.

Оно оттеняется пестротой и яркостью расцветок, формулировала художник Клава, продолжала подъём духа. Краски рая, иначе не скажешь. Болото показывает, что нет просто белого цвета, есть множество белых тонов. С кремовыми, розоватыми, снежными, седыми, лилейными отливами.

Цинковые мальчики

Переплетение белых и таких же текучих жёлтых, синих, кроваво-красных, зелёных колеров. Да ещё всё усыпано, как жемчугом, крупными каплями росы. Куда же уставиться недвижно, лёжа ничком в мелкой плоскодонке? Само собой, сначала Клава вперилась в зеркало воды себя оглядеть.

Из успокоившейся глади на неё смотрело как раз не очень-то спокойное лицо. В остальном, однако, наблюдался полный ажур. Пышные волосы и большие глаза в обрамлении кувшинок — портрет что. Куда же уставиться надолго и недвижно? На багряные лепестки сабельника в метре слева? И стрекозы, увесисто присаживающиеся на стебли. Тогда Клава выбрала ближайшую — рукой подать — моховую подушку.

Из мягкого сфагнума выходила румяная розетка мохнатых листков в крошечных капелюшках прозрачной жидкости. Будто пот выступил, - подумала Клава. Нет, перерешила студентка художественного института — словно лилипутская роса. Прежде чем застыть перед розеткой, она предусмотрительно умастила себя гвоздичным маслом и запеленалась в древнюю бабушкину шаль. Мумия, напоследок отвлеклась она на усмешку и замерла. Не то что отмахиваться от жалящих жителей болота — моргать заказано… Скоро Клава поняла, как трудно избавиться сознанию от постороннего.

Лезла в голову бытуха. Почему, дура, сразу не взяла билет обратно? Показаться много о себе воображающему офицеру милиции Арнольду или не стоит трудов? Не забыть бы фотоснимок родителей. Не забыть оставить деньжат бабуле и деду… Когда обволокло, Клава не приметила.

Зрачки как бы поплыли в блеске карликовой росы на волосатых листках. Доходило, что вдруг исчезли все запахи. Даже эфир багульника улетучился. Зато проступало нечто… страшившее. Цветы сделались крупными шарами. Все травы, все стебли поникли, как бывает в ранний мороз. На зелёных коврах лежали — цепочками и грудами — драгоценные камни. Чудилось, неба не. Вместо простора неба выгнулся купол чего-то жёлто-стеклянного.

КГБ: Илья Зверев. Второе апреля / Дополнительно / Читать онлайн

Спрашивала заторможенно, не шевелясь. Было ей как-то разом и нехорошо, и феерически. Быть может, такой обморок — он и есть переход? Я уже в иных сферах? А как далеко, если и вправду? Что могло быть дальше, студентка Клава Красина не узнала.

Просто дальше она не пошла. Не по своему хотению. Кто-то позаботился о. В её забытье вдруг появилась дыра.

Посреди всеобщего оцепенения возникло какое-то шевеление. В той самой краснеющей розетке мохнатых листков. На одном из. Слабо, обречённо барахтался на листке нежный пепельный мотылёк. Он попал в ловушку из волосинок-ресничек. Карликовой росой прикидывались капельки клея и вот дождались своего часа.

Ресницы со всех сторон смыкались над жертвой. Протоплазма зачала пожирание добычи. Довольство ужасного глаза-рта… Приоткрылись было потайные двери, но тут же и заперлись на ключ. Ещё до того, как экспериментатор Клава почти отошла от морока, оторвалась от хищной росянки, приподнялась в лодочке, задышала, взялась за весло, она уже постановила: Ничего отрадного за ними.

А пожирающие пасти — такого добра и тут, среди людей, полно.

знакомства петрозаводск танечка сержантова

На дне Однажды я совершил неосторожность по отношению к своему лесу. Так я теперь думаю. Очень может быть, что я ошибаюсь в этом мнении. Когда все гости прошли через это, и все их высказывания подробно записаны, ведущий объявляет: И так с высказываниями каждого гостя.

Каждый участник выбирает себе имя из двух слогов, с ударением на первый например, Ка-тя, Са-ня, Птич-ка, Рыб-ка. Ведущий человек с хорошим чувством ритма задает темп, все его поддерживают хлопками ладоней по столу, коленям и.

Первоначальный темп - один хлопок в секунду. Ведущий говорит два раза свое имя, потом два раза имя любого другого человека "Катя, Катя - Петя, Петя" - одно имя на один хлопок.

После того человек, имя которого названо, должен так же сказать два раза свое имя, два раза чье-то. Пауз быть не должно, на каждый хлопок должно произноситься имя.